ivolgi_i_vorony (ivolgi_i_vorony) wrote,
ivolgi_i_vorony
ivolgi_i_vorony

Categories:
  • Mood:
  • Music:

...и след сгоревшей звезды - этот самый проспект...(с)

Серебро вернулось медью
И сурьмой
Зря ты думаешь о смерти
ангел мой
Впрочем и меня признаться
Тянет в дрожь
Шестью шесть у нас семнадцать
Как ни множь


Я правильно понимаю, что ЖЖ МЦ от walentina все, кого это интересует, уже посмотрели и зафрендили?)
По этому (в том числе и по этому) поводу перечитал "На берегах Невы" (кстати, в названии этой книжки "берега" мне все время хочется заменить на "болота" - музыкальные вкусы дают о себе знать)... Понятно, что к маленькой поэтессе с огромным бантом много вопросов, но её виньеточная вязь куда добрее, чем берберовский курсив, а делить на шестнадцать нам не привыкать...) Мой любимый момент из жизни персонажей серебряного века именно оттуда -


"Как-то, после литературного вечера в ДИСКе затеяли по инициативе одной очаровательной светской молодой дамы, дружившей с поэтами, и что еще увеличивало для поэтов ее очарование, не писавшей стихов — довольно странную и рискованную игру. Она уселась посреди комнаты и предложила всем присутствующим поэтам подходить к ней и на ухо сообщать ей о своем самом тайном, самом сокровенном желании. О том, что невозможно громко сказать. Поэты подходили по очереди и каждый что-то шептал ей на ухо, а она то смеялась, то взвизгивала от притворного возмущения, то грозила пальчиком.
Вот подошел Николай Оцуп и она, выслушав его, весело и поощрительно крикнула: — Нахал! — За ним, смущаясь, к ней приблизился Мандельштам. Наклонившись над ней, он помолчал с минуту, будто не решаясь, потом нежно коснулся завитка над ее ухом, прошептал: — Милая… и сразу отошел в сторону.
Соблюдая очередь, уже надвигался Нельдихен, но она вскочила вся красная, оттолкнув его.
— Не хочу! Довольно! Вы все мерзкие, грязные! — крикнула она, — он один хороший, чистый! Вы все недостойны его! — Она схватила Мандельштама под руку. — Уйдем от них, Осип Эмильевич! Уйдем отсюда!
Но Мандельштам, покраснев еще сильнее чем она, вырвал свою руку и опрометью бросился бежать от нее, по дороге чуть не сбив с ног Лозинского.
За ним образовалась погоня:
— Постой, постой, Осип! Куда же ты? Ведь ты выиграл! Ты всех победил! Постой! — кричал Гумилев.
Но Мандельштам уже летел по «Писательскому коридору». Дверь хлопнула. Щелкнул замок. Мандельштам заперся в своей комнате, не отвечая ни на стуки, ни на уговоры.
И так больше и не показался в тот вечер."


Вот этот контраст мерзости и грязи с чистотой, во всех смыслах - людей ли и других людей, людей ли и того, что они писали - наиболее характерная черта того времени для меня. И мне даже почти все равно, было ли это на самом деле. Как и то, на самом ли деле тот же Мандельштам вырывал из рук Блюмкина расстрельные ордера... Как и то, на самом ли деле Гумилев читал "Я бельгийский ему подарил пистолет и портрет моего государя" перед толпой беснующихся пролетариев (это скорее всего было)... Как и та безумная, сумашедшая легенда о личном помиловании Ленина, пришедшем за час до казни, и диалогом перед строем солдат - "Поэт Гумилев, выйти из строя" - "Здесь нет поэта Гумилева, здесь есть офицер Гумилев" - с последующим расстрелом (этого, понятно, скорее всего не было)...

Зато совершенно точно было письмо Ларисы Рейснер конца 1922 года. Той самой Ларисы Рейснер, которую Вишневский пропишет в образе комиссарши из "Оптимистической трагедии" (строчку "Кто еще хочет комиссарского тела?" поди каждый помнит), той самой Ларисы Рейснер, по имени которой Пастернак позже назовет главную героиню "Доктора Живаго". И той самой Ларисы Рейснер, которую Гумилев известно с какой целью приводил в меблированные комнаты, попутно замечая, что "никогда бы не женился на женщине, пришедшей к мужчине на свидание по первому требованию". Впрочем справедливости ради надо отметить, что упоминание об этом эпизоде я видел только у Быкова, а значит можно воспринимать его как еще один апокриф серебряного века. Тот же Быков уже в наше время впишет её в свою "Поэму отъезда", "дочерь профессорской семьи", пролетевшая от кокаинеточки из текстов Вертинского до стандартной комиссарши, "у Белого в истерике валялась, из-за эсера Кошкина стрелялась", а теперь сидящая в Совдеповсом органе и выдающая главному герою, своему бывшему любовнику, бумажку, позволяющую "выехать в Париж на пару лет"...
Я попросту уеду,
А ты, подвластна все тому же бреду,
Погубишь все, потом умрешь сама —
От тифа ли, от пыток ли, от пули...(c)

Не от пыток, не от пули, но от тифа, в возрасте тридцати лет... "Во время праздничного обеда дома были поданы эклеры, приготовленные из молока, содержащего возбудитель болезни. В семье заболели все, кроме отца, который не ел сладкого" - серебряный век скончался чуть менее десяти лет назад, но дух его живет, отображаясь хотя бы в смерти одной из незначительных его героинь...

Собственно к чему это я... Узнав о гибели Гумилева она пишет своей матери из Афганистана - "Если бы перед смертью его видела, - все ему простила бы, сказала бы правду, что никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его, поэта, Гафиза, урода и мерзавца. Вот и все."

Вот я в моей каморке тесной
над Вашим радуюсь письмом,
как шапка Фауста прелестна
над милым девичьим лицом...(c)


"...поэта, Гафиза, урода и мерзавца. Вот и все" - для меня это гораздо честнее, чем "муж в могиле, сын в тюрьме - пожалейте обо мне", другой женщины, имя которой также часто связывают с Гумилевым...

...Отпустить их домой - всех их, кто спит на болотах Невы...(с)



Ладно Мэри скоро лето
не грусти
По большому счету это
глупости
Сорок строчек на конверте
по края
лей мне бренди, чистый бренди
боль моя
Tags: просто так
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments